Китаб ал-Маснави (Книга двустиший)

Рассказывают, что как-то один из учеников Руми - Хусамаддин - улучил момент и, обратившись к нему, сказал: "Господин наш, не могли бы вы создать произведение, похожее на поэмы Санаи и Аттара, в котором бы стихами рассказали все то, что вы поясняете ученикам во время занятий и бесед? В ваших газелях это имеется, но хотелось бы, чтобы положения мистического пути были бы изложены последовательно в одной книге". Джалал ад-дин в ответ вынул из складок тюрбана сложенный лист бумаги, на котором собственноручно написал первые 18 бейтов "Маснави", и передал листок Хусамаддину. Это был пролог "Маснави" - знаменитая "Песнь свирели". Это легенда, но, как считают, весьма близкая к действительности. Ее передают практически все наиболее достоверные источники, касающиеся жизни Руми.

Хусамаддин не только обратился к своему учителю с просьбой написать поэму, он как тень всюду следовал за ним с писчими принадлежностями, и, что бы ни декламировал Руми днем или ночью, на улице или в медресе, на радении и даже в бане, везде, где к нему являлось вдохновение, Хусамаддин тотчас записывал это. Затем он перечитывал записанное Руми, тот корректировал и шлифовал стихи, а Хусамаддин начисто их переписывал. Поэма была начата не ранее 1258 г., и первая ее часть закончена к 1261 г.
Затем в работе наступил двухлетний перерыв: умерла жена Хусамаддина, и он долго не мог работать. В 1263 г. работа возобновилась и шла уже без остановок. Последняя, шестая тетрадь была завершена около 1270 г. Руми отдал своему сочинению 12 лет непрестанного труда. Бытует мнение, что Джалал ад-дин сознательно недописал поэму, которая обрывается на кажущемся незаконченным рассказе о человеке, завещавшем состояние самому ленивому из своих трех сыновей, поскольку известно, что незадолго до кончины он еще раз полностью скорректировал "Маснави". Сын и Хусамаддин по очереди читали ему двустишья, а он уточнял чтение, исправлял неясности, устранял возможные расхождения в понимании того или иного стиха, старался предусмотреть даже произношение отдельных слов.

"Маснави" - вершина творчества поэта, сочинение, задуманное и осуществленное им как стихотворное руководство для членов неформального братства, основанного им около 1240 года. Суфизм создал немало вдохновенных произведений, близких по содержанию, но можно смело утверждать, что ни одно из них не получило такого распространения (только рукописей на языке оригинала дошло до наших дней более 500) и не изучалось так внимательно (в виде комментариев, переложений и переводов), как "Маснави". Поэма содержит 25 632 бейта, что даже по меркам персидской классической поэзии позволяет считать ее весьма внушительной. Объем ее почти достигает "Илиады" и "Одиссеи" Гомера, вместе взятых и вдвое больше "Божественной комедии" Данте.
"Маснави" поражает эрудицией Джалал ад-дина и разнообразием источников, откуда он черпал сюжеты своих притч и рассказов. Привлечено более полутораста произведений! И это не считая непосредственных авторских обращений к фольклору различных народов. Джалал ад-дин поэму не писал, он начитывал ее по вдохновению, находясь в экстатическом состоянии. До сих пор исследователи "Маснави" спорят является ли композиционная хаотичность притч следствием импровизационности или же это замысел Мастера. Идрис Шах указывает на то, что во всех своих произведениях Руми старается разбудить спящее сознание обычного человека.

Притчи образуют длинную цепь следующих друг за другом или вытекающих друг из друга остроумных и мастерски написанных рассказов. В ряде случаев основная история, давшая начало целой серии притч, становится как бы рамкой, окаймляющей рассказы, а вся серия превращается в единое повествование. Подобных повестей можно насчитать в "Маснави" более 30.

Поскольку суфизм существует в рамках традиции ислама, естественно, что Руми часто обращается к Корану - фундаменту мусульманского эзотеризма и преданиям (хадисам) о пророке Мухаммаде. 760 раз цитирует он стихи Корана, нередко переводя их на персидский язык, в 745 случаях приводит 703 хадиса. Недаром Джами позже скажет о "Маснави": "Коран на персидском языке". Аллегорически толкуя стихи Корана, прибегая для подкрепления своих пояснений к хадисам, Джалал ад-дин Руми раскрывает перед читателем сокровенный, "тайный" смысл отдельных стихов Корана и легенд о пророках, признаваемых таковыми коранической традицией, в рамках и символах суфийских концепций.

Как известно, творение Руми получило исключительную популярность. И дело не только в том, что он создал емкое "руководство", в котором обосновал теорию и практику мистицизма, но и в том, что он мастерски изложил весьма сложные философские концепции простым, изящным и доходчивым языком. Поэтическое мышление Руми неповторимо. Рейнольд А.Николсон, один из самых авторитетных исследователей творчества Джалал ад-дина, говорит: "Руми величайший мистический поэт всех времен". В языке его поэзии нет нарочитых украшений, нет надуманных и искусственных стилистических красот и тропов; нет той этикетности языка, которая столь обычна для большинства средневековых поэтов Востока,- он свеж и ясен.

Однако творческий процесс создания "Маснави" не был ровным, он шел скачкообразно. Джалал ад-дин сам неоднократно указывает на это обстоятельство. То он, не зная усталости, денно и нощно, запоем диктовал стихи Хусамаддину, то наступал эмоциональный спад, периоды вдохновения сменялись сжатием, и он подолгу не возвращался к своему детищу. Руми жалуется на муки, которые вызывают у него мысли о том, "как соблюсти рифму или построить стих". "Слово - враг мой, оно не подчиняется мне",- восклицает он.

Творение Джалал ад-дина Руми по праву считается вершиной суфийской поэзии. Эта поэма - подлинная энциклопедия мусульманского мистицизма. Ее читали, затверживали наизусть и по ней учились на всем Ближнем и Среднем Востоке, но особую популярность она снискала себе в Иране, Северной Индии. Пакистане и Турции. В Турции, например, вплоть до начала XX в. "Маснави" читали и толковали для широкой аудитории в специально построенных для этой цели зданиях. На окраине мусульманского мира, в Восточном Туркестане, дервиши братства "Накшбанди" считали обязательным знать наизусть не менее семисот бейтов поэмы.
Образные сравнения и емкие афоризмы, которыми так богата поэма Руми, широко распространились по всему мусульманскому Востоку, превратились в крылатые слова.


Маснави-йи ма'нави

(Двустишия(поэма) о скрытом смысле)
Поэма и пояснение скрытого смысла.

Узришь ты сокрытый смысл в
двустишиях, и достаточно.


Книга 1
Вступление: Песнь свирели


Вы слышите свирели скорбный звук?
Она, как мы, страдает от разлук.

О чем грустит, о чем поет она?
"Я со стволом своим разлучена.
(с той поры, как меня, срезав, разлучили с зарослями камыша)

Не потому ль вы плачете от боли,
Заслышав песню о моей недоле.

Я - сопечальница всех (тех), кто вдали
От корня своего, своей земли.

Я принимаю в судьбах тех участье,
Кто счастье знал, и тех, кто знал несчастье.

Я потому, наверно, и близка
Тем, в чьей душе и горе, и тоска.

Хоть не постичь вам моего страданья:
Душа чужая - тайна для познанья.

Плоть наша от души отделена,
Меж ними пелена, она темна.

Мой звук не ветр, но огнь, и всякий раз
Не холодит он - обжигает нас.

И если друг далек, а я близка,
То я - ваш друг: свирель из тростника.

Мне устранять дано посредством пенья
Меж господом и вами средостенье.

Коль духом слабые в меня дудят,
Я не противоядие, но яд.

Лишь тем, кто следует стезей неложной,
Могу я быть опорою надежной.

Я плачу, чтобы вы постичь могли,
Сколь истинно любил Маджнун Лейли.

Не разуму доступно откровенье:
Людское сердце - вот ценитель пенья".

Будь безответною моя тоска,
Кто оценил бы сладость тростника?

А ныне стали скорби и тревоги
Попутчиками и в моей дороге.

Ушла пора моих счастливых лет,
Но благодарно я гляжу им вслед.

В воде рыбешки пропитанья ищут,
А нам на суше долог день без пищи.

Но жизни для того на свете нет,
Кто ищет пищу в суете сует.

Кто лишь для плоти ищет пропитанья,
Пренебрегая пищею познанья.

Не очень сходны меж собою тот,
Кто суть познал и тот, кто познает.

Порвите ж цепь, свободу обретая,
Хоть, может, эта цепь и золотая.

И ты умерь свою, искатель, прыть:
Ведь всей реки в кувшин не перелить.

И жадных глаз невежи и скупца
Ничем нельзя наполнить до конца.

Лишь раб любви, что рвет одежды в клочья,
Чужд и корысти, и пороков прочих.

Любовь честна, и потому она
Для исцеления души дана.

Вернее Эфлатуна и Лукмана
Она врачует дух и лечит раны.

Ее дыхание земную плоть
Возносит в небо, где царит господь.

Любовью движим, и Муса из дали
Принес и людям даровал скрижали.

Любовь способна даровать нам речь,
Заставить петь и немоте обречь.

Со слухом друга ты свои уста
Соедини, чтоб песнь была чиста.

Кого на веки покидает друг,
Тот, как ни голосист, смолкает вдруг.

Хотя напевов знает он немало,
Нем соловей в саду, где роз не стало.

Влюбленный - прах, но излучает свет
Невидимый любви его предмет.

И всякий, светом тем не озаренный,
Как бедный сокол, крыл своих лишенный.

Темно вокруг и холодно в груди,-
Как знать, что позади, что впереди?

Для истины иного нет зерцала -
Лишь сердце, что любовью воспылало.

А нет там отраженья - поспеши,
Очисти зеркало своей души.

И то постигни, что свирель пропела,
Чтоб твой отринул дух оковы тела.

Песня флейты/ Барашек


Прислушайся к голосу флейты - о чем она плачет, скорбит?
О горестях вечной разлуки, о горечи прошлых обид:

"Когда с камышового поля был срезан мой ствол пастухом,
Все стоны и слезы влюбленных слились и откликнулись в нем,

К устам, искривленным страданьем, хочу я всегда припадать
Чтоб вечную жажду свиданья всем скорбным сердцам передать.

В чужбине холодной и дальней, садясь у чужого огня,
Тоскует изгнанник печальный и ждет возвращения дня.

Звучит мой напев заунывный в собранье случайных гостей,
Равно для беспечно-счастливых, равно и для грустных людей.

Но кто бы - веселый иль грустный - напевам моим ни внимал,
В мою сокровенную тайну доселе душой не вникал.

Хоть тайна моя с моей песней, как тело с душою, слиты -
Но не перейдет равнодушный ее заповедной черты

Пусть тело с душой нераздельно, и жизнь их в союзе, но ты
Души своей видеть не хочешь, живущий в оковах тщеты"

Стон флейты - могучее пламя, не веянье легкой весны,
И в ком не бушует то пламя - тому ее песни темны.

Любовное пламя пылает в певучей ее глубине,
Тот пыл, что кипит и играет в заветном, пунцовом вине.

Со всяким утратившим друга лады этой флейты дружны,
И яд в ней, и противоядье волшебно соединены.

В ней песнь о стезе испытаний, о смерти от друга вдали,
В ней повесть великих страданий Меджнуна и бедной Лейли.

Приди, долгожданная, задравствуй, о сладость безумья любви!
Верши свою волю и властвуй, в груди моей вечно живи!

И если с устами любимой уста я, как флейта солью,
Я вылью в бесчисленных песнях всю жизнь и всю душу мою.



Притча о бакалейщике и попугае, пролившем благовонное масло



И кто-то в заблуждении глубоком
Себя считать готов под стать пророкам.

Мы тоже, мол, сродни мужам святым;
Мы, как они, едим, и пьем, и спим.

Сии слепцы не чувствуют различья,
Равняя все: ничтожность и величье.

Что делать, с одного цветка берет
Змея свой горький яд, пчела - свой мед.

Две кабарги в долине обитали,
Одни и те же травы их питали,

Но мускуса дала одна немало,
И лишь навоз другая даровала.

Двух тростников так схожа красота,
Но сахар в том, а в этом пустота.

Таких примеров тьма, и человек
Все постигает, доживая век.

 


Вариант / Барашек


Жил бакалейщик; в лавке у него
Был попугай, любимый друг его.

Как сторож, днем у входа он сидел,
За каждым покупателем глядел.

И не был он бессмысленно болтлив,-
Он, как оратор, был красноречив.

Неловко раз на полку он порхнул
И склянку с маслом розовым столкнул.

На шум хозяин в лавку прибежал,
Потерю и убыток увидал,-

Вся лавка в масле, залит маслом пол.
И вырвал попугаю он хохол.

Тот, облысев, дар слова потерял.
Хозяин же в раскаянье вздыхал

И бороду, стеная, рвал свою:
"Увы! Я сам затмил судьбу мою!

Да лучше руку мне б свою сломать,
Чем на сладкоречивого поднять!"

Всем дервишам подарки он дарил,
Молясь, чтоб попугай заговорил.

Нахохлившись, три дня молчал певец;
Хоть ласку всевозможную купец

Оказывал любимцу своему,
Надеясь, что вернется речь к нему.

Шел мимо некий странник в этот час,
Без колпака, плешивый, словно таз.

Внезапно попугай обрел язык.
Он крикнул дервишу:"Эй ты, старик!

Эй, лысый! Кто тебя волос лишил?
Ты разве масло где-нибудь разлил?"

Смеялись все стоящие кругом,
Когда сравнил себя он с мудрецом.

Хоть в начертанье "лев" и "молоко"
Похожи, нам до мудрых далеко.

Мы судим по себе о их делах,
И оттого блуждает мир впотьмах.

Повадно нам - порочным, жадным, злым,
Равнять себя пророкам и святым.

Мол, в них и в нас найдешь ты суть одну,
И всяк подвержен голоду и сну!

Ты пропасти, что разделяют вас,
Не видишь в слепоте духовных глаз.

Два вида пчел в густых ветвях снуют.
Те - только жалят, эти - мед несут.

Вот две породы серн. Одна дает
Чистейший муск, другая - лишь помет.

Два рода тростника встают стеной,
Но пуст один, и сахарный другой.

А что таким сравненья нет,
Поймешь в пути семидесяти лет.

 

Книга 2


Рассказ о том, как некий человек посадил на дороге колючий кустарник



Кусты колючек некто на дороге
Взрастил, и люди обдирали ноги.

Его просили: "Срежь ты их с земли",
Но он не слушал, и кусты росли.

Кустарник вырастал под небом божьим,
Бедой он стал для всех людей прохожих.

Шипы впивались в дервишей босых,
Одежды рвали юных и седых.

Узнав об этом, приказал правитель,
Чтоб перед ним предстал кустов садитель.

И так сказал: "Колючки уничтожь!"
Кто насадил их отвечал: "Ну что ж,

Я с корнем вырву их на той неделе!"
Но все ж кусты росли, и дни летели.

Ослушник вновь предстал перед владыкой,
И тот сказал в печали превеликой:

"Пойми, несчастный, то, что взращено,
В конце концов ты вырвешь все равно!

Но чем ты мне противишься упорней,
Тем глубже в почву проникают корни.

Становятся, увы, с теченьем дней,
Слабее люди, дерева сильней.

Вот и за это время - видит бог -
Кусты набрали сил, а ты усох.

Пойми: чем больше ты упустишь дней,
Тем корни будет вырывать трудней.

И говорю я ныне от души:
Покуда сила в теле - поспеши,

Ибо кровавят проходящим ноги
Не только те колючки на дороге,

Но каждый твой изъян и твой порок,
Что ты взрастил, а выполоть не смог!"


Книга 3


Рассказ о том, как шакал угодил в бадью с краской


и, став разноцветным, решил, что он отныне не шакал, а павлин

Однажды некий молодой шакал
В бадью со свежей краскою попал.

И, выбравшись наружу, стал гордиться,
Кричать: "Я райская отныне птица!

Среди шакалов я такой один,
Да не шакал я вовсе, я павлин!"

И впрямь, на том, чья шкура пестрой стала,
Чудесно солнце жаркое играло.

И был он не в пример другим шакалам
И голубым, и розовым, и алым.

Шакалье племя очень удивилось:
"Ответь, собрат наш, что с тобой случилось?

Скажи, чем возгордился ты сейчас,
Что свысока теперь глядишь на нас?"

Был друг шакала удивлен немало.
"Скажи, - спросил он, - что с тобою стало?

Ведь ты готов взобраться на мимбар
И поучать всех нас, кто юн и стар,

И с высоты своей гордыни ложной
Всех болтовней смущать пустопорожней.

Но что слова и пестрой шкуры цвет,
Когда в тебе святого пыла нет?

Раскрасить краской шкуру - слишком мало,
Чтобы господня святость свойством стала.

Какую бы ты шкуру не надел,
Весь век купаться в краске - твой удел!"

Но гордый пестротой своей шакал
Так отвечал тому, кто порицал.

"Взгляни на облик мой, на яркий цвет,
Таких божков и у шамана нет.

Еще недавно был я незаметным,
Как райский куст стал теперь стоцветным.

Склонитесь пред венцом моих красот,
Я - гордость веры, божий я оплот.

Господня благодать - Аллаха милость
Так, как во мне, ни в ком не отразилась.

Хочу я, чтоб отныне всякий знал:
Я средь шакалов боле не шакал!"

Его спросили:"Кто ж ты, господин?"
Шакал ответил:"Райский я павлин!"

Его спросили: "Райские долины
Ты украшаешь ли как все павлины?

Ты излучаешь ли небесный свет?"
Шакал подумал и ответил: "Нет!"

"Скажи еще, оплот наш и твердыня,
Умеешь ли кричать ты по-павлиньи?"

"Нет, не могу!"-сказал шакала сын.
"Тогда ты лишь хвастун, а не павлин.

Ибо никто, бывавший лишь в пустыне,
нам не расскажет о святой Медине.
(Если я не бродил в пустыне, то что я могу сказать о долине Мина?)

Ты жалкий зверь, который в краску влез,
Меж тем краса павлинов - дар небес!"


О том, как горный козел теряет рассудок, завидя козу


Как он прыгает через пропасть и как становится порой легкой добычей охотников

Козел в горах пасется высоко,
Меж скал, что от вершин недалеко.

Он осторожен, ибо и стрелки,
И звери хищные недалеки.

Ему и подобает осторожно
Судить: опасность истинна иль ложна?

Но вот он видит горную козу
За пропастью на склоне, там, внизу.

И тотчас меркнет свет в его глазах,
И корм ему - пустяк, опасность - прах.

Летит он через пропасть, слеп и глух,
Как будто пропасть - это лишь уступ.

Но лучники умны, неторопливы,
Козлиный знают нрав и ждут поживы.

Им ведомо, что все забудет он,
Внезапным вожделеньем ослеплен.

И зверь, чей глас любви подруги кличет,
Становится нетрудною добычей.

Ведь и герою собственная страсть
Страшней порой, чем прочая напасть.


Дерево и незрелые плоды



Сей мир подобен дереву, а нам
Уподобляться суждено плодам.

Пока незрелы на ветвях плоды,
Они висят, не ведая беды.

Но держатся на ветках еле-еле
Плоды, которые уже созрели.

Всяк норовит сорвать созревший плод,
Пока на землю сам не упадет.

Вот так же созреванье человека
И означает окончанье века.



Рассказ о ловце змей…


который счел замерзшего дракона мертвым и приволок его в Багдад

Послушай то, что слышал я стократ,
В чем скрытый смысл и тайный аромат.

Однажды в горы некий змеелов
Пошел, надеясь обрести улов.

Тот, кто избрал в удел исканий путь,
Отыщет, что искал, когда-нибудь.

Пускай взыскующий найдет, что ищет,
Ибо исканье - для надежды пища.

Охотник змей искал, как ищут клад,
В ту пору был обильный снегопад.

И вот во впадине крутого склона
Ловец увидел мертвого дракона.

Искал диковинок ловитель змей,
Чтоб легковерных удивлять людей.

Хоть мы - цари природы, тем не мене
Ничтожность нас приводит в изумленье.

Сам человек себя не познает,
За что и низвергается с высот,

На нищенское рубище подчас
Меняя драгоценный свой атлас.

Мы змеям продолжаем удивляться,
Хоть сами змеи нас, людей, боятся.

Был змеелов своей удаче рад,
Когда тащил диковинку в Багдад.

Хоть было тело этого дракона
Огромно, как дворцовая колонна.

Ловец пыхтел и думал: всех людей
Я удивлю находкою своей,

Скажу, какие претерпел мученья,
Чтоб мне щедрей давали награжденье.

И он с трудом по снегу, без дорог,
Свою добычу страшную волок.

Однако был живым дракон, чье тело
В снегу застыло и окоченело.

Ловец дракона притащил в Багдад,
и каждый был взглянуть на чудо рад.

Во многолюдном городе Багдаде
Все удивлялись, на дракона глядя.

Все говорили: "Вот какое чудо
Отважный муж принес Бог весть откуда!"

На чудище смотреть со всех концов
Текли к базару сонмища глупцов.

Чтоб зреть диковинку, валил народ
И змеелову приносил доход.

И чернь, и знать, и все, кому не лень,
Крича, бежали, словно в Судный день,

Туда, где замертво дракон лежал
Под грудою ковров и покрывал.

Ловец, однако, не был простоватым,
Дракона крепким окрутил канатом.

Дракон лежал недвижный и слепой,
Меж тем вставало солнце над толпой.

Оно взошло на небе и пригрело
Огромное диковинное тело.

И шевельнулась, злость в себе тая,
Казавшаяся мертвою змея.

Тут люди, видя, что пришла беда,
Стеная, побежали кто куда.

Все на пути сметали с перепуга,
Топтали и калечили друг друга.

И думал сам охотник, сбитый с ног:
"Что я себе на горе приволок?"

Он был как та овца с незрячим оком,
Что волка разбудила ненароком.

И проглотил дракон живую плоть,
Что так искусно сотворил господь.

И кости всех, которых проглотил,
Змей, вкруг столба обвившись, измельчил.

Во льду несчастий, как дракона тело,
Тщета души твоей окаменела.

Лед горестей или иное зло
Твоим страстям полезней, чем тепло.

Дракон страстей не страшен, спит покуда,
Покуда спит он, нам не будет худа.

И ты не пробуждай его теплом,
Чтобы весь век не каяться потом.


Рассказ о том, как собака...


каждую зиму давала клятву построить для себе дом, когда настанет лето.

Зимой собака бедная всегда
Сжимается, становится худа.

Зимою говорит себе собака:
"Такой я стала тощею, однако,

Что мне для сократившегося тела
Жилье построить - шуточное дело.

Клянусь, что летом я построю дом,
Притом, пожалуй, с небольшим трудом.

Но летом сыто и неторопливо
В тени собака думает лениво:

"Я дом воздвигла бы, но чья вина,
Что стала велика я и тучна,

И не построить дом такой обширный
Чтоб уместииться мне, большой и жирной!"

Когда людей несчастия гнетут,
Они обеты частые дают.

Построить дом они клянутся, плача,
Той самой зимней клятвою собачьей.

А после все обеты забывают,
Когда немного беды отступают.

 


История о том, как суфий...


объяснялся в любви висящему на стене дорожному мешку, в котором не было никаких припасов.

Однажды суфий, человек святой,
Увидел на гвозде мешок пустой.

Увидел суфий эту благодать,
И стал в слезах одежды рвать.

"Лишь в нем, - воскликнул суфий, - нет коварства!
В нем царство нищих и от бед лекарство!"

Кричали: "Вот спаситель наш от бед!" -
Другие суфии за ним вослед.

Они порой смеялись и рыдали,
Мешок пустой хваленьем восхваляли.

У простака вопрос сорвался с уст:
"Что прославлять мешок, который пуст?"

Ответили ему не без презренья:
"Ты здесь к чему, ты чужд воображенья?

Ступай отсюда, если ты такой,
Что зришь лишь то, что можно взять рукой.

В мечтах влюбленный видит днем и ночью
Предмет любви, невидимый воочью!"



Притча о горошине, которая прыгает в кипящем котле



От старой притчи - притчи мудреца,
О юноша, не отвращай лица.

Горошина, вскипая на огне,
И прыгает и скачет в казане.

То вверх всплывет, то книзу устремится
И вопиет пред тем, как ей свариться:

"Ужель, хозяйка, ты меня купила, (... меня не любишь)
Чтоб мне на свете стало все постыло?"

Огня не убирая от котла,
Ей говорит хозяйка: "Я не зла,

Но ты должна немного повариться,
Чтоб получился суп, а не водица.

В котле с водой кипящей не спеша
Должна твоя очиститься душа.

Когда была ты молодой, зеленой,
Пила ты воду средь цветущих склонов.

Сильнее становясь день ото дня, (Копила силу ты ...)
Ты зрела не для этого ль огня?"

Книга 4

Рассказ о лавочнике, у которого были гири из глины



Ликует птица, увидав зерно,
Хоть в сеть подчас ее влечет оно.

Мы столь же немудры, и алчность глаз
Порой в ловушку завлекает нас.

Когда приманку видим мы, бывает,
Растет влеченье, разум убывает.

Мирские блага - то, что всех обманет,
Лишь редких птиц иное благо манит.

Чтобы попасть им в ту, иную сеть,
Они готовы многое стерпеть.

Я, даже Сулеймана будь мудрей,
Не огражу вас от земных цепей.

Царями мира вы себя зовете,
Но вы рабы своей же грешной плоти.

Меж тем владыка мира под луной
Лишь тот, кто избежал тщеты земной.

И душно в этом мире, как в темнице,
Где душам вашим суждено томиться.


Вариант /Барашек


Жил горожанин... чем-то он болел;
Но, как халву, простую глину ел.

Аптекаря однажды посетить
Пришлось ему, чтоб сахару купить.

Аптекарь вмиг (он плут великий был)
Комками глины гири заменил.

Сказал: "Торгую без обмана я -
По гирям глина взвешана моя!

Что вы хотите?" - "Сахар нужен мне,
А глина гири заменит вполне".

А сам подумал: "Гирь в аптеке нет.
Пустое! Глина лучше, чем шербет".

(Вот так же сваха к юноше пришла:
"Ох и невесту я тебе нашла!

Боюсь - неровня вам. Беда одна -
Дочь нашего кондитера она".

А он в ответ: "Что слаще и жирней
Кондитерских любезных дочерей!")

"Ты не имеешь гирь, но глина мне
Ценней и слаще сахара вдвойне".

Аптекарь тот весы установил
И вместо гири глину положил.

И не спеша пошел в покой другой
Колоть индийский сахар дорогой.

Сказал: "Простите мне, как на беду,
Топорик свой, никак я не найду".

Пока топорик он, ворча, искал,
Тот покупатeль глину колупал.

Пихал он воровато глину в рот,
Боясь: "Аптекарь невпопад придет,

Заметит: глину ем я, скажет - "вор".
Тогда - увы - беда мне и позор!"

Но про себя аптекарь от души
Смеялся: "Ешь, несчастный, не спеши.

Ты у меня желанное нашел.
Меня боишься, ибо ты - осел.

Ешь, ешь любезный, досыта... А мне ж
Одна опаска - вдруг ты мало съешь?

За съеденную глину я прощу,
По весу глины сахар отпущу.

Не ведаю, поймешь ли ты потом,
Кто был из нас разиней и глупцом!"


О том, что истинно верующий не отличается от дикобраза



Да, дикобраз - создание такое,
Что впрок порой ему идут побои.

Все знают: если бить его сильней,
То глаже он бывает и жирней.

Мне кажется: душа у грешных нас
Не что иное - сущий дикобраз.

Не потому ль, что люди били их,
Пророки совершенней всех других?



История о том, как птица, попавшая в сети, давала совет птицелову



Ловцу, в чьей сети птица очутилась,
Словно отцу бедняжка возмолилась:

"Тебе, о господин, велик ли прок
Сгубить меня, попавшую в силок?

Ты ел быка, барана и верблюда
И все же не насытился покуда,

Ужель моя ничтожнейшая плоть
Твой голод в состоянье побороть?

Ты отпусти меня, и я за это
Тебе дарую три благих совета.

Еще в твоих тенетах - видит бог -
Дам первый свой тебе совет из трех.

Второй скажу с высокого дувала,
И ты поймешь, что значит он немало.

А третий я тебе оставлю в дар,
Когда взлечу с дувала на чинар.

Совет мой первый всех других дороже:
"Не верь тому, чего и быть не может!"

Второй совет она дала с дувала:
"Не сожалей о том, что миновало!"

И, на чинар взлетев, сказала птица:
"Внутри меня жемчужина таится,

А в ней дирхемов десять, говорят,
Ей завладев, и ты бы стал богат.

Но в руки не далась тебе удача!"
Тут птицелов упал на землю, плача.

Заголосил ходжа, как роженица:
"В силки обратно возвратись, о птица!

Я упустил счастливый свой улов!"
"Ты, птицелов, моих не слушал слов.

Тебе совет давала я, чтоб впредь
О том, что миновало, не жалеть.

Я говорила, что мечтанье ложно
То возвратить, что возвратить неможно.

Еще давала я тебе совет
Не верить речи, в коей смысла нет.

Во мне дирхем, не боле, если взвесить, (1 дирхем = 3.125 гр.)
Как я могу таить дирхемов десять?"

"Ну что ж,- себя утешил птицелов,-
Не столь велик потерянный улов!

Но молви, птица, мне совет свой третий!"
"Что, человек, тебе советы эти!

И к третьему совету будешь глух
Ты, что не смог исполнить первых двух.

Давать совет глупцу - пустое дело!"-
Так птица молвила и улетела.

Глупцу давать советы - все равно
Что в солончак сухой бросать зерно.

Зерно в солончаке не прорастет.
Совет глупцу не даст достойный всход.


Вариант / Барашек


Какой-то человек дрозда поймал "
О муж почтенный,- дрозд ему сказал,-

Владелец ты отар и косяков.
Ты много съел баранов и быков

Но пищей столь обильною мясной
Не пресыщен - насытишься ли мной?

Ты отпусти меня летать, а там
Тебе я три совета мудрых дам.

Один в твоей руке прощебечу,
Другой, когда на крышу я взлечу;

А третий - с ветки дерева того,
Что служит сенью крова твоего.

Моим советам вняв, пока ты жив,
Во всем удачлив будешь и счастлив.

Вот первый мой совет в твоих руках:
Бессмыслице не верь ни в чьих устах".

Свободу птице человек вернул,
И дрозд на кровлю весело вспорхнул.

Пропел:"О невозвратном не жалей!
Когда пора прошла - не плачь о ней

И за потери не кляни судьбу!
Бесценный, редкий перл в моем зобу.

Дирхемов верных десять весит он...
Им был навеки б ты обогащен!

Такого больше перла не сыскать,
Да не тебе богатством обладать!"

Как женщина, в мучениях родов,
Стонал, кричал несчастный птицелов.

А дрозд:"Ведь я давал тебе совет -
Не плачь о том, чему возврата нет!

Глухой ты, что ли, раз не внял тому
Разумному совету моему?

Совет мой первых вспомни ты теперь:
Ни в чьих устах бессмыслице не верь.

Как десять я дирхемов мог бы несть,
Когда дирхема три я вешу весь".

А человек, с трудом в себя пришед,
Просил:"Ну, дай мне трерий твой совет".

А дрозд:" Ты следовал советам двум,
Пусть третий озарит теперь твой ум:

Когда болвана учат мудрецы,
Они посев бросают в солонцы,

И как ни штопай - шире, чем вчера,
Назавтра будет глупости дыра!"


Рассказ о том, как человек искал совета у врага



Сосед пришел к соседу за советом:
"Ты озари мой скудный разум светом!"

Тот отвечал:"Советчика другого
Найди, чтоб он сказал благое слово,

А я твой тайный враг, и никогда
Благих советов не дает вражда.

Ты к другу обратись, чтоб друг любезный
Тебе на счастье дал совет полезный.

Я ж поступить иначе не могу,
Чем так, как подобает мне, врагу.

Когда овец пасти заставишь волка,
От пастуха не много будет толка.

Твой враг, я слово для тебя найду
Лишь то, что принесет тебе беду.

Когда увидишь друга, хоть в аду,
Покажется, что в райском ты саду.

С врагом в раю господнем быть случится -
Что в преисподней ты, тебе примнится.

Цени же дружбу и согласье душ
Своей заносчивостью не нарушь.

Ты для спокойствия своей души
Пред другом, как пред богом, не греши,

Чтоб человек, чья дружба дорога,
Не превратился в твоего врага.

И пусть тебе советом удружит
Тот, кто твоею дружбой дорожит!"

Сказал сосед, который ждал совета:
"Ты мой сокрытый враг, я понял это,

Но честен ты, и я сказал бы так:
``Чем друг нечестный, лучше честный враг!''"



Рассказ об отшельнике, который веселился в голодный год



Один отшельник веселился в год,
Когда случился страшный недород.

Ему сказали:"Всякий мусульманин
Стенает, слезы льет, и смех твой странен.

От нас свой лик отворотил Аллах,
И зной спалил созревшее в полях.

А высохшие лозы винограда
Напоминают нам картины ада.

Нещадный зной на муки всех обрек,
Как рыб, что выброшены на песок.

Как не стенать о страждущих невинно,
Все мусульмане - тело, что едино.

Страдает тело все, когда больна
Его какая-либо часть одна!"

Сказал дервиш, что был душой безгрешен:
"Куда ни погляжу, я всем утешен.

На склонах злаки стебли тянут ввысь,
В садах зеленых гроздья налились.

И зной не жжет, теплом посевы грея.
Пшеница в рост идет, сочней порея.

Все это истинно, поскольку сам
Я стебли рву и подношу к глазам.

Вы ж отошли от божьего закона,
Неправедные слуги Фараона!

И потому на вас нашла беда
И стала кровью нильская вода.

Идите ж следом за Мусой, чье слово
Водою Нила кровь содеет снова!"

 

Книга 5

Рассказ о бедуине...


чья собака умирала от голода, в то время, как сума бедуина лопалась от обилия еды.

В пыли дорожной пес лежал без сил,
А бедуин вздыхал и слезы лил:

"Я так боюсь, что жить мне станет туго,
Когда лишусь единственного друга!"

"О чем ты плачешь, человек прохожий?" -
Спросил араба нищий странник божий.

"Я плачу, путник, от своих забот -
Вот пес мой богу душу отдает.

Мой пес с отвагой льва и силой бычьей
Мне ночью стражник был, а днем добытчик.

Моя собака верная была
Со мною ласкова, с врагами зла.

Она улов носила мне, бывало,
И от воров меня оберегала".

"Так что ж с собакой приключилось вдруг?"
"От голода, мой друг, ее недуг!"

"Терпи,- сказал прохожий,- возмещенье
Порой Аллах нам дарит за терпенье.

Но что, скажи, о собеседник мой,
В суме тяжелой за твоей спиной ? "

"Там хлеб, там мясо, там иная малость -
Все, что от ужина вчера осталось".

Сказал прохожий: "Если пища есть,
Так что же ты не дашь собаке есть?"

Ответил бедуин: "Помилуй боже,
Как пес ни дорог мне, но пища мне дороже.

Еду без платы не дают в припас,
Без платы только слезы льют из глаз!"

Промолвил странник: "Оглянись вокруг,
Ты - пустотой наполненный бурдюк!

Когда еда тебе дороже слез,
Тебя достойней твой несчастный пес.

Известно: слезы, пролитые нами, -
Кровь сердца, изошедшего слезами.

Лишь слезы, что глаза твои пролили,
Не стоят даже придорожной пыли!"


ВАРИАНТ / Барашек


У бедуина пес околевал,
Над ним хозяин слезы проливал.

Спросил его прохожий:"Ты о чем,
О муж могучий, слезы льешь ключом?"

Ответил: "При смерти мой бедный пес.
Так жаль его... Не удержать мне слез.

Он на охоте дичь мне выгонял,
Не спал ночами, стадо охранял".

Спросил прохожий:"Что у пса болит?
Не ранен он? Хребет не перебит?"

А тот:"О нет! Он только изнурен.
От голода околевает он!"

"Будь терпелив,- сказал прохожий тот,-
Бог за терпенье благом воздает".

Потом спросил:"А что в большом мешке,
Который крепко держишь ты в руке?"

"В мешке? Хлеб, мясо... много там всего
Для пропитанья тела моего".

"О человек,- спросил прохожий,- что ж
Собаке ты ни корки не даешь?"

Ответил:"Не могу ни крошки дать,-
В пути без денег хлеба не достать;

Хоть не могу над псом я слез не лить.
А слезы - что ж... за слезы не платить..."

И тут прохожий в гневе закричал:
"Да будь ты проклят, чтобы ты пропал!

Набитый ветром ты пустой бурдюк!
Ведь этот пес тебе был верный друг!

А ты в сто раз презреннее, чем пес,
Тебе кусок еды дороже слез!

Но слезы - кровь, пролитая бедой,
Кровь, от страданья ставшая водой.

Пыль под ногой - цена твоим слезам,
И не дороже стоишь весь ты сам!"



Рассказ о том, как продают лунное сияние, выдавая его за холст



Иные преуспели ловкачи,
Как холст, сбывая лунные лучи.

Они глупцам сиянье отмеряют
И, как за ткани, деньги огребают.

На тот базар, где шум и суета,
Пришли и мы, чтобы купить холста.
(сей мир-чародей, мы же в нем - торговцы, покупающие куски лунного света)

И призрачный нам отмеряют свет
Взамен прожитых понапрасну лет.

Так где же то, что куплено досель?
И нет холста, и опустел кошель...



Притча о еде и едоке,


или о том, кто ест и кого едят


Схватила где-то птица червяка,
А кот за ней следил исподтишка.

И стала птица, ибо все здесь тленно,
Едой и едоком одновременно.

Кто отличит еду от едока -
Их разница не слишком велика!..



Рассказ о том, как некий ученик...


придя к своему наставнику, застал того плачущим

 

К учителю явился ученик,
К тому, чей горем был отмечен лик.

Услышав плач наставника, и сам
Дал волю ученик своим слезам.

Рыдал он, плачем оглашал обитель,
Хоть и не знал того, о чем скорбит учитель.

Но смолк учитель - шейх преклонных лет -
И вышел прочь, а ученик вослед.

Ученику промолвил старец чинный:
"Мне многостранен плач (страх) твой беспричинный.

И как не искренне твое рыданье,
Но все ж его основа - подражанье.

Достоин только осужденья тот,
Кто без причин, как туча, воду льет.

Ведь слезы подражания едва ли
Сродни слезам беды, слезам печали.

Ты никогда слезами не греши,
Что рождены не в глубине души!"

 

страница 1


скачать

Другие похожие работы: