В.А. Сухомлинский

КАК ЛЮБИТЬ ДЕТЕЙ

Иногда можно еще услышать в учительской среде дискуссию: обязательно ли, чтобы каждый педагог любил детей? «А если я их не люблю? — щеголял своей оригинальностью один учитель. — Если от их галдежа у меня головная боль? Если я только и знаю светлые минуты, когда не слышу их и не вижу? Что же, прикажете оставить школу и переквалифицироваться?»

Ответ этому оригиналу может быть только один: да, надо оста­вить школу и приобрести другую специальность. Или же воспитать в себе любовь к ребенку — третьего не дано.

Ибо любовь к ребенку в нашей специальности — это плоть и кровь воспитателя как силы, способной влиять на духовный мир другого человека. Педагог без любви к ребенку — все равно, что певец без голоса, музыкант без слуха, живописец без чувства цвета.

Нельзя познать ребенка, не любя его. Все выдающиеся педагоги прошлого стали светочами педагогической культуры, человечности прежде всего именно потому, что они любили детей. Ян Амос Коменский, Песталоцци, Ушинский, Дистервег, Жан Жак Руссо, Лев Тол­стой, Крупская, Шацкий, Макаренко, Януш Корчак — эти имена всегда будут сиять нам, как вечный огонь мудрой человеческой любви. «Если учитель имеет только любовь к делу, он будет хороший учитель, — писал Л. Толстой. — Если учитель имеет только любовь к ученику, как отец, мать, он будет лучше того учителя, который прочел все книги, но не имеет любви ни к делу, ни к ученикам. Если учитель соединяет в себе любовь к делу и к ученикам, он — совершенный учитель».

Речь идет не об инстинктивной любви, не облагороженной жиз­ненной мудростью, которая приносит иногда ребенку большой вред. Речь идет о мудрой человеческой любви, одухотворенной глу­боким знанием человеческого, пониманием всех слабых и сильных сторон личности, — о любви, предостерегающей от безрассудных поступков и вдохновляющей на поступки честные, благородные. Любовь, которая учит жить, — такая любовь нелегка, она требует напряжения всех сил души, постоянной отдачи их.

Вместе с тем любовь к детям воодушевляет воспитателя, является для него источником, из которого он постоянно черпает новые силы.

Я не могу себе представить, чтобы ребенок когда-нибудь надоел мне, чтобы я перестал любить его. Это невозможно, так как невоз­можно до конца познать человеческое в ребенке и сказать: все. В тебе нет больше ничего, чего бы я не знал. Холодок, взаимная не­приязнь, а потом и отвращение (а бывает — и ненависть: к сожале­нию, в нашем самом гуманном в мире месте — в школе, и такое бывает) возникают тогда, когда учитель считает, что он уже знает ребенка, как свои пять пальцев. Представьте себе, что человек с завязанными глазами берется среди многих роз определить самый яркий, самый привлекательный для человеческого глаза цветок, — что может сказать такой мудрец? Вот таким мудрецом кажется мне и педагог, который считает, будто он уже знает ребенка до конца. Да на это и жизни не хватит! Когда за год до начала обучения в школе приходят шестилетние малыши и становятся моими воспитан­никами, меня поражает несходство детского восприятия мира. Вгля­дываюсь в черные, синие, голубые, серые глаза, и кажется, что каждый ребенок открыл сейчас свое маленькое оконце в мир и смот­рит, очарованный, на небо и землю, солнце и месяц, цветок и птичку. И каждое оконце — неповторимо, своеобразно. Один воспринима­ет мир через музыку природы — вслушивается в пение птиц и гуде­ние шмеля, в шепот травы и шелест листьев. Перед другим мир открывается в красках и оттенках. Один видит явление как единое целое, а другой всматривается в детали. Вот мы пошли в лес. Одно­го ребенка захватывает вся величавая красота жизни, цветения, а других поражает какой-нибудь маленький стебелек; один изумлен многоголосым пением птиц, а другой — не может оторвать глаз от муравья, который тянет груз, в несколько раз тяжелее его самого.

Чем больше познаешь эти тонкости детского мировосприятия, тем больше любишь каждого ребенка. Если бы я не познавал много­гранности человеческого в ребенке, если бы каждый день не от­крывал передо мной что-то новое в каждом ребенке, все дети каза­лись бы мне похожими друг на друга — я не видел бы ребенка. А тот, кто не видит ребенка, не может и полюбить его.

Любовь учителя к детям рождается в горении, в борьбе за чело­века, нередко — в муках. Было бы наивно представлять себе дело так, что все дети, которые приходят в школу, — красивые розы; и учителю не остается ничего, лишь только любоваться ими. Есть розы, а есть и чертополох. Сколько приносят дети с собой уродли­вого, сколько бывает такого, когда сердце детское — как гнойник, как язва, корни которой уходят в глубину тех дней, когда перед ребенком только открылось оконце в мир. Бывает, смотрят на тебя не чистые, честные, откровенные, а наглые, лицемерные глаза. Разве можно это все любить? Я люблю ребенка не таким, какой он есть, а таким, каким он должен быть. И когда удается очистить сердце детское от гнойника и язв, когда в глазах ребенка сияет одухотво­ренность красотой, а не блуждает лицемерная усмешка, я люблю этого настоящего человека, ибо в нем — частица моей души.

Наверное, самое страшное из всего того уродливого, что прихо­дится иногда находить в детской душе, — детский цинизм. Он яв­ляется порождением тех семейных условий, где унижается человек. Никогда не забуду семилетнего Станислава К. Трудно поверить, но это действительно так: семилетний ребенок-циник. На его глазах в семье порочилось, извращалось, выставлялось на свет в зловонной грязи все, что есть светлого и дорогого в человеке. Для ребенка не было в жизни ничего святого. Он не знал, что такое материнская ласка и что вообще в мире существуют сердечность, душевность, чуткость. Мальчик не представлял себе, что один человек может отдавать свои духовные силы во имя блага другого человека. Он видел в семье прямо противоположное: все делалось только для личной выгоды.

Лишь отвращение, брезгливость вызывало то уродливое, что было в душе мальчика. Но ведь это был человек. Он должен был стать прекрасным! Искусство нашей профессии состоит в том, чтобы, не­навидя зло, не переносить ненависть на того, в чьей душе живет оно.

На мой взгляд, подавляющее большинство конфликтов между учи­телем и «неисправимыми», «безнадежными» школьниками как раз и возникает там, где ненависть ко злу учитель переносит и на ребенка. Однако ре-
бенок есть ребенок, и в том, что зло укоренилось в его сердце, виноваты взрослые. В моей педагогической практике существует правило: каким бы страшным. ни было зло в детской душе, надо видеть в этой изуродованной душе прежде всего человека, который ждет, чтобы ему помогли — излечили от зла. Я обращаюсь не к голосу зла, а к голосу красоты человеческой, которая в ребенке обязательно есть, которую не заглушить ничем.

Вот и со Станиславом К. так было... Я старался говорить с ним таким тоном, с такой внутренней настроенностью своей души, что­бы мальчик почувствовал в себе человека, чтобы стал уважать прежде всего себя. Это чудодейственная живая вода, от которой заживают самые страшные гнойники и раны. Ведь сама природа детского цинизма — это полная утрата уважения к самому себе. Обращаясь к Станиславу К., я старался забыть — и мне удавалось достичь этого величайшим напряжением духовных сил, — что в его душе царит зло. И как только мне удалось забыть об этом, мальчик впервые в жизни почувствовал, что в эту минуту обращается человек к человеку. Мы рассматриваем цветы на маленькой вишенке, которая зацвела в теплице накануне Нового года. Восхищение красотой — вот что помогает мне забыть о том, что передо мною мальчик, в душе кото­рого прочно укоренилось зло. Я вижу перед собой человека, с ко­торым мне хочется поделиться своей радостью. И у мальчика исче­зает настороженность — он забывает, что его воспитывают...

Удивительные чувства переживает в эти минуты Станислав. Это и смятение, и растерянность, и искреннее увлечение красотой. Я вижу перед собой ребенка: он предстает передо мной таким, какого я буду любить. До полного излечения от зла, конечно, еще далеко. Терпеливо, постепенно ищу все новые и новые дорожки к сердцу ребенка. Эти дорожки прежде всего наши общие духовные интере­сы — мы увлекаемся цветами, мы живем в мире игры красок, нас одухотворяет красота жизни; потом к этому увлечению добавляется еще и интерес к книге. Мы читаем интересные произведения о человеке, о его радостях и горе, о верности и преданности человека человеку. Постепенно, как великая тайна жизни, как удивительный мир подлинно человеческого, перед мальчиком открываются бла­городные человеческие чувства: ласка, сердечность, доброта. Сна­чала эти чувства ребенок узнает в других людях, потом они пробуж­даются в нем самом. Так Станислав начал жить по-новому, позна­вать человека сердцем.

Проходят месяцы, проходит год, второй, третий год школьной жизни. Мальчик познает ласку и сердечность, доброту и сочувст­вие. Бесследно исчезает цинизм. Я с каждым годом все больше привязываюсь к мальчику. Я ни слова не говорил ему о том, что видел и видит он в семье. Я говорил с ним просто, как человек с человеком, и с того времени, как человек в нем пробудился, все доброе, что ожило в детском сердце, стало моим союзником, по­мощником в воспитании.

Дети по самой природе своей — оптимисты. Для них характер­ным является светлое, солнечное, жизнерадостное мировосприя­тие. Любить детей — это значит любить детство, а для детства оп­тимизм — то же самое, что игра красок для радуги: нет оптимиз­ма — нет и детства.

Но тут мы и встречаемся часто с серьезной бедой школьной жизни: воспитатель, бывает, сам не ведая, что творит, подрубает корни оптимизма, подрубает методически, безжалостно. Опти­мизм — это будто волшебное цветное стекло, сквозь которое окру­жающий мир кажется ребенку великим чудом. Ребенок не просто видит и понимает, он эмоционально оценивает, он любит, увлека­ется, удивляется, ненавидит, стремится стать на защиту добра про­тив зла. Нельзя отнимать у ребенка это волшебное стеклышко. Нель­зя превращать его в холодного, рассудочного резонера. Вот мы при­шли на луг. Предвечерняя тишина. Над цветами летают бабочки, в голубом небе поет жаворонок, на плесе вскинулась рыбка. Дети возбуждены, они бегают от цветка к цветку, прячутся в кустах, пере­кликаются. Все это — детский оптимизм, все это — свет сквозь волшебное стеклышко. Пусть насладятся дети чудесным видением мира сквозь волшебное стеклышко. Пусть набегаются и поиграют. Пусть каждый из них удивится и, затаив дыхание, смотрит на то, что его удивило. Не делайте ничего, что делают педагоги, которые не любят детства: они не дают расцвести этой детской жизнера­достности, скорее спешат собрать детей вместе, ставят их по двое в ряд, и начинается нудный «анализ»...

В самих детях, в их оптимистическом мировосприятии — источ­ник моей любви к ним. Мне хочется быть с детьми. Особенно силь­ным становится это желание тогда, когда по каким-то своим внут­ренним причинам я чувствую упадок духовных сил. Знаешь, что общение с детьми вдохнет бодрость, пополнит духовные силы, и потому в такие минуты больше, чем когда-либо, стремишься быть с детьми. Но...тут есть одна очень важная закономерность воспита­ния, о которой надо помнить. И если вы забыли о ней, то ни вы не будете любить детей, ни дети не будут любить вас. Эту закономер­ность можно сформулировать так: если все время, на протяжении которого учитель находится вместе со своими воспитанниками, считать единым целым, то две трети его должны быть непринуж­денным, товарищеским, дружеским общением, в котором дети за­бывают, что они — воспитанники, а учитель — их воспитатель. Это общение должно пронизывать деятельность, не связанную с обуче­нием, усвоением материала, оценками, успеваемостью и т. п. В этом общении должно отступать на задний план то интеллектуальное неравенство, которое является результатом неодинаковых умствен­ных возможностей. Здесь, в этом общении, все чувствуют себя рав­ными, здесь каждый является прежде всего не учеником, а челове­ком. В таком общении каждый предстает перед вами, воспитате­лем, не таким, каким делает его оценка, а таким, каков он есть, когда раскрываются все его человеческие способности, задатки. Само это общение и является неисчерпаемым источником той радости, которая навсегда оставляет отпечаток в эмоциональной памяти учи­теля, благодаря которой дни и часы общения с детьми вспомина­ются как счастливейшее время жизни. Было бы наивным думать, что найти такое общение с детьми, в котором они уважали бы учи­теля, это значит учителю опуститься до уровня детей. Дети пони­мают, чувствуют интеллектуальное превосходство учителя, они стре­мятся подняться до его мыслей, жизненной мудрости. Но для того чтобы поднять детей до своего уровня, педагог должен глубоко по­нимать их духовный мир. А этот мир чрезвычайно многогранен, и его интеллектуальная основа не исчерпывается учебой, оценками. В чем же это богатство заключается?

Прежде всего в общении детей и учителя с природой. Мир при­роды — богатейший источник эмоций, и именно благодаря непо­средственному воздействию на чувства природа воздействует и на разум, она делает широким, ясным, светлым то оконце, сквозь ко­торое ребенок глядит на мир. Познание красоты облагораживает сердце, ребенок становится красивым, вы будто впервые видите перед собой детей, которых привыкли видеть в других условиях. На протяжении десяти лет дружбы с каждой группой своих воспитан­ников я открываю несколько — иногда семь, иногда восемь-девять волшебных уголков природы несказанной красоты: в лесу, в поле, на берегах озера, речки, пруда, в густых зарослях луговых кустарни­ков, в оврагах и рощах. Красота этих уголков природы заворажива­ет своей гармонией, она пробуждает благородные человеческие пере­живания в самых равнодушных сердцах. Я веду детей в эти уголки в периоды самого яркого расцвета или такого же яркого угасания природы — ранней и поздней весной, летом, осенью. Мы здесь мало говорим, и когда я что-то объясняю, то каждое слово полнит­ся здесь глубоким смыслом. Мы любуемся природой, и то, что у каждого из нас в эти минуты открывается сердце навстречу красо­те, сдруживает нас, мы словно впервые видим друг в друге те чер­точки, которых раньше не замечали. Здесь в эти минуты зерна люб­ви дают буйные ростки.

У нас есть такие укромные уголки среди природы, в которые мы приходим, чтобы жить здесь два, три дня. Это бывает не так час­то — два-три раза в год, преимущественно летом. Сооружаем ша­лаши, ставим палатки, готовим еду. Каждый час пребывания среди природы приносит нам все новые и новые открытия. Но самое цен­ное то, что мы открываем друг в друге.

В моей памяти навсегда сохранился Петр С. Он окончил школу лет десять назад и сейчас работает инженером. И вот когда я вспо­минаю его, возникает картина: теплый летний вечер, заходит солн­це, пурпурные краски играют на плесе пруда, мы пришли в Сад Матери, к матери двух сыновей, погибших на войне. Петр С., чер­ноглазый пятиклассник, подошел к яблоне, сорвал несколько со­зревших розовых яблок, положил их на тарелку, стоит, любуется ими. Сейчас он понесет яблоки матери, но ему хочется дольше переживать эту незабываемую минуту, так как он любуется не про­сто яблоками, а воплощенным в них собственным трудом, он гор­дится человеческой красотой в самом себе. Вот эта картина на всю жизнь запечатлелась в моей памяти и всегда предстает передо мною как живая лишь только я слышу имя Петра С.

Когда вспоминаю Тамару Ш., которая окончила школу и учится теперь в университете, передо мной возникает также яркая картина одухотворенного труда. С первого класса девочка стала увлекаться цветами. На школьной усадьбе у нее — свой цветник, своих три куста роз. Росное майское утро. Тамара, маленькая шестиклассни­ца, пришла в свой цветник. Она срезает розы бережно, затаив ды­хание, чтобы не стряхнуть капель холодной росы. Это она готовит букет для своей бабушки, сегодня ей восемьдесят лет. Это для нее она посадила куст розы, на котором цветут невиданной, порази­тельной красоты голубые цветы. Радость сияет в глазах девочки, и это сияние навсегда вошло в мою душу, я люблю девочку именно такой, какой увидел ее в то росное утро.

А Федя Д. вспоминается удрученным, печальным, со слезами на глазах, с выражением отчаяния. В школьном Уголке Красоты он посадил куст сирени, заботливо ухаживал за ним, поливал, дождал­ся цветов. Сегодня он пришел в сад, чтобы срезать несколько фио­летовых кистей и понести их своей маме, которая лежит в больни­це с новорожденной сестричкой... Пришел и увидел: кто-то сло­мал, изувечил сирень. Никогда не забуду выражения детского страдания. Таким запомнился мне Федя на всю жизнь.

Эти воспоминания, навеки запечатлевшиеся в памяти сердца, и являются теми родничками, теми маленькими ручейками, которые рождают и питают большую любовь к каждому ребенку. Время на­шей работы идет стремительно, часы общения с детьми быстротечны, но они не проходят бесследно: они оставляют в нашей памяти, в сердце волнующие воспоминания. И чем ярче они, чем больше их запечатлелось в сердце, тем сильнее тянет к детям, тем более глубокую радость приносит новое общение с ними, тем больше неповторимого открываю я в новом поколении малышей, приходя­щих в школу. Чуткая и богатая эмоционально сфера учителя, спо­собность запечатлевать, сохранять в сердце картины общения с деть­ми—это то, что приобретает педагог, что он может воспитать в себе за годы своей педагогической работы.

Мудрая любовь к детям — вершина нашей педагогической куль­туры, мысли и чувств. Сердечность, теплота, доброжелательность в отношении к ребенку — то, что можно назвать общим словом доброта, является результатом большой, длительной работы пе­дагога над самовоспитанием чувств.

Создавая богатства своей эмоциональной сферы, учитель обере­гает себя от эмоциональной стихии — так можно назвать состоя­ние, которое овладевает им в часы неудач и разочарований. Если в ребенке вы не видите ничего светлого, радостного, если общение с ним не принесло в вашу эмоциональную память ни одного радост­ного воспоминания, тогда ребенок просто раздражает вас — и тем, что громко смеется, и тем, что молчит, и тем, что шалит, и тем, что приходит к вам с жалобами на шалунов... Учитель, которому недо­ступна радость общения с детьми, не понимает детских чувств и поступков. Жизнерадостное мировосприятие ребенка кажется ему умышленными шалостями, и он старается погасить детскую радость.

Мудрая человеческая любовь к ребенку и детству — чувство, одухотворенное глубоким раздумьем, богатством мысли. Духовная пустота никогда не пробуждала и не питала подлинной любви. Вам, наверное, приходилось наблюдать не один пример холодного рав­нодушия, какой-то странной отчужденности в отношениях между учителем и учениками. Ученики не могут сказать, любят или не любят они учителя: он только приходит на урок для того, чтобы пересказать очередной раздел учебника, спросить, поставить оцен­ки. Он не раскрывается перед ними, как живое воплощение чело­веческой культуры. Это одно из самых досадных явлений, с кото­рым можно еще, к сожалению, встретиться в наших школах. Такой педагог приносит зло своей безликостью, тем, что в душах своих воспитанников он сеет пустоту.

Стать подлинным воспитателем детства, отрочества и юности можно только тогда, когда учителя и его воспитанников объединя­ют общие взгляды, помыслы, стремления. Без души и помыслов высоких нет пути от сердца к сердцу, — эти слова великого Гете заставляют глубоко вдуматься в характер взаимоотношений педа­гога и воспитанников. Возьмите учителя, который не пользуется у школьников авторитетом, которого не любят дети, и проанализи­руйте: о чем говорит он с учениками? Какие мысли и чувства пере­дает он своим воспитанникам, а какие они — ему? Этот анализ вызовет у вас большую тревогу. Вы придете к выводу, что смысл обращения такого учителя к ученикам всегда заключается в пере­сказывании чужих мыслей, а ученики никогда бы и слова не сказа­ли своему воспитателю, если бы не нужно было отвечать урок, что­бы получить оценку.

Ни о каком чувстве любви тут и речи быть не может, поскольку нет элементарного уважения человека к человеку. Такой учитель не знает души своих воспитанников. Несколько подобных учителей в педагогическом коллективе — и школьное обучение превращается в мертвую зубрежку, не раскрываются индивидуальные силы, спо­собности, задатки детей. Чтобы любить своих воспитанников, надо создавать у них культуру мышления, пробуждать живую, собствен­ную мысль. Чтобы воспитанники любили учителя, они должны ви­деть в нем живое воплощение культуры человеческой мысли. То, что мы вкладываем в понятие любовь учителя к детям, любовь детей к учителю, начинается, на мой взгляд, с удив­ления, с благоговения одного человека перед духовными богатства­ми другого и прежде всего перед богатством мысли.

Как же практически достичь того, чтобы в отношениях учителя с учениками царили помыслы высокие?

Прежде всего нужно, чтобы в тех мыслях, которые доносит учи­тель до сознания школьников, он выражал самого себя, чтобы к сердцу детскому прикасались не холодные истины, а живая, страст­ная личность педагога. Это зависит от того, насколько знания, ко­торые преподает учитель ученикам, стали его личными убеждения­ми, вошли в его душу. Это зависит и от общей культуры, эрудиции, широты научного горизонта учителя. Искра, которую бросает учи­тель в сознание ребенка, способна зажечь костер только тогда, ког­да, образно говоря, она не только что высечена, а горела не один день и не один год в его мыслях. Иными словами, костер живой мысли в сознании своих воспитанников зажжет только тот педагог, который знает в сто раз больше, чем того требует обязательная про­грамма. Если у учителя есть это богатство, то его интеллектуальное общение неминуемо выходит за рамки урока и приобретает инди­видуальный характер: интеллект педагога и интеллект отдельных учеников связываются десятками нитей — это и есть живые дорож­ки от сердца к сердцу.

Интеллектуальное общение с детским коллективом и особенно с отдельными воспитанниками — такой же богатый источник ра­дости, как и одухотворенный труд. Формы этого общения самые разнообразные. Это прежде всего живой, страстный, волнующий разговор о науке, о книге — разговор с группой или с отдельными школьниками. Трудно предвидеть и заранее определить, о чем бу­дет идти речь. Это не какие-то консультации или дополнительные занятия, а передача от сердца к сердцу тех искорок, из которых разгорается пламя мысли воспитанника.

***

Любить ребенка — значит защищать его от того зла, которое еще окружает многих детей в жизни (мы имеем в виду прежде всего се­мью). Ежегодно, когда школьный порог переступают первоклассни­ки, с тревогой смотришь в глаза детям, которые несут в своем сердце открытую рану. Я хорошо знаю этих детей, знаю их родителей, знаю боли и тревоги детской души, знаю, что отдельных детей надо уже не воспитывать, а перевоспитывать. Эти дети у меня на особом учете, их воспитание я называю защитным воспитанием - оно является важной составной частью моей педагогической системы.
С какими же ранами в сердце приходят дети, искалеченные злом семейного окружения?

По моему мнению, очень опасная рана (а опасна она тем, что поражает сердца детей даже во многих, на первый взгляд, благополучных семьях) -одиночество, когда ребенок знает и чувствует, что он никому не нужен. Речь идет здесь не о том, что мать или отец отказываются от ребенка, что его оставили на произвол судьбы. Такие случаи бывают редко, и о них следует говорить особо. Речь идет о намного более сложном явлении духовного одиночества. Ребенку присуща способность жить сердцем, отдавать его близкому че­ловеку, другому живому существу или даже неодушевленным предметам. Эта способность любить беско­рыстно облагораживает душу ребенка, делает его жизнь богатой, светлой. У подавляющего большинства детей, пришедших в школу, есть кто-то дорогой, кому-то они отдали свою душу, и это дает им счастье, полноту духовной жизни. А у некоторых детей жизнь сло­жилась так, что они никому не смогли отдать своего сердца и чув­ствуют себя одинокими, не знают счастья духовной близости, род­ства. Это бывает в тех семьях, где самые близкие ребенку люди — мать, отец — лишены сердечной чуткости, не способны отклик­нуться на стремление детского сердца завязать искреннюю, заду­шевную дружбу. Эмоциональное невежество родителей, ограничи­вающихся материальными потребностями, иногда животными ин­стинктами, — все это калечит детскую душу: в школу такие дети приходят глухими к добру; их сердце — как задубевшая подошва. Защитить ребенка от духовного одиночества, пробудить способность жить сердцем — одна из важнейших задач защитного воспитания.

Есть еще более грозное одиночество: отдельные дети понимают, что родились они на свет случайно, ни отцу, ни матери не нужны. Эти дети приходят в школу с тяжелой психической травмой. Они, как правило, несут в своем сердце открытую рану — озлобленность. Озлобленный ребенок не верит в человечность. К искреннему, сер­дечному слову учителя он проявляет настороженность и недоверие. Защитное воспитание детей с этой травмой требует глубокой, само­отверженной любви воспитателя к человеку, высокой культуры чувств, тонкой способности отделять зло от личности ребенка.

С тяжелой раной приходят в школу дети, которых в семье вос­питывают в духе обмана, нечестности, эгоизма, неуважения к лю­дям. Они не способны чувствовать сердцем человека рядом с со­бой, не верят в добро. Если не защитить детей от зла, господству­ющего в семье, они вырастут жестокими людьми, готовыми во имя собственной выгоды пойти на все, вплоть до измены, до зверского желания уничтожить того, кто стоит у них на пути. Лишенные за­щитного воспитания, с раной в сердце, которой не заметил воспи­татель, эти дети, став взрослыми людьми, часто становятся на путь самых страшных преступлений.

С искалеченным сердцем приходят в школу дети, с первых ша­гов своей сознательной жизни подвергающиеся телесным наказа­ниям. Отец, который бьет ребенка, убивает в его сердце самое до­рогое: ту способность жить сердцем, о которой говорилось выше. Пинки, подзатыльники, удары ремнем — не только насилие над телом. Это также и удары по чуткому детскому сердцу. С каждым ударом оно становится все менее чувствительным к этим самым ударам, становится толстокожим. Воспитанный в раннем детстве в духе насилия над телом и духом, ребенок становится невосприим­чивым к каким бы то ни было мерам воспитательного влияния. Часто он жесток и бессердечен. Защитное воспитание этих детей является, по сути, испытанием педагогической культуры учителя — испытанием его любви к человеку.

В своеобразном защитном воспитании нуждаются и заласкан­ные в семье дети, избалованные полной и ничем не ограни­ченной свободой самовыражения. Есть некоторая часть детей, ро­дители которых не приучают к подчинению личных интересов интересам других людей. Эти дети приносят из семьи дикий, нелепый принцип: «Я так хочу – так и делаю, мне нравится - значит, можно». Несчастлив тот ребенок, в душе которого живет
животная уверенность в том, что его интересы самые важные. Он становится хамом, наглецом, хулиганом, если не защитить его от «благ» полной свободы самовыражения. Советы и требования учителя о поведении в коллективе такой ребенок переживает как личное оскорбление.
Защитное воспитание—это глубоко индивидуальное творчество педагога.
Тут надо уметь так прикоснуться к болезненному, искалеченному сердцу ре-
бенка, чтобы воспитание не обернулось для него страданием. От духовного одиночества самой лучшей защитой является пробуждение чувства любви, симпатии к человеку-учителю или старшему товарищу-школьнику, к кому-нибудь из таких же одиноких людей — к старику или старухе, к женщине-матери, потерявшей своего сына.

Сближение с человеком начинается с того, что воспитатель учит одинокого ребенка сопереживать: рассказывает ему о горе, траге­дии, пережитых тем, с кем он намеревается сблизить своего воспи­танника. Сопереживание — это первый шаг к познанию человека сердцем. Ребенка, который по тем или иным причинам в семье не познал любви к самому близкому, самому дорогому существу, я учу близко принимать к сердцу чужое горе. Чем глубже сопережива­ние, тем более чутким становится ребенок к людям, которые его окружают.

В защитном воспитании одиноких детей очень важно, чтобы ребенок не почувствовал воспитательной преднамеренности: учитель старается сблизить его с кем-то специально для того, что­бы воспитать... Если к этому «запланированному добру» добавляет­ся еще хоть маленькая капелька равнодушия — ребенок воспроти­вится, возненавидит и учителя, и того, с кем учитель собирается его сблизить. Сближение одинокого ребенка с другим человеком должно происходить в естественных условиях. Человек, которому ребенок отдаст свое сердце, должен иметь в своем сердце что-то такое, что обогатило бы ребенка духовно. Развеять детское одино­чество может только духовно богатый и щедрый человек.

Детей, озлобленных бессердечностью родителей, детей, не нуж­ных ни отцу, ни матери, — очень мало. За тридцать два года работы в школе в мою жизнь вошло девять таких детей. Они всегда про­буждали в моем сердце острое чувство жалости, и я старался дать им то, чего они не знали в семье. Я становился другом таких детей, и за мои сердечные заботы они платили искренней, щедрой, само­отверженной любовью. Именно дружба с этими детьми стала для меня животворным источником вдохновения, той целебной водой, в которой нуждается каждый педагог, когда напряженный труд утом­ляет его сердце, истощает духовные силы.

Стать другом такого ребенка, пробудить в его сердце чувство люб­ви, полюбить его всеми силами своей души — это требует большого искусства. Озлобленные равнодушием родителей, дети очень насто­рожены, они с недоверием относятся к ласке, хотя она им необходи­ма, как влага томимой жаждой земле. Но начинать надо не с проявле­ния ласки. Я стараюсь найти с ребенком такой общий духовный инте­рес, такую деятельность, чтобы ребенок почувствовал во мне человека и потянулся к человеческому. Как правило, эта общая деятельность рождается в коллективе. Потом ребенок становится моим товарищем, мы словно забываем, что мы — учитель и воспитанник. Духовное об­щение становится для нас потребностью. У ребенка исчезает подозри­тельность и озлобленность. За любовь и сердечность ребенок платит искренней готовностью отдать богатства своей души, чем-то утвер­дить свою симпатию. Личная дружба — это удовлетворение потребности в человеке — одна из высших моральных по­требностей, которые школа должна утверждать с детства.

Самым действенным способом защиты ребенка от обмана, не­честности, эгоизма является пробуждение уважения к самому себе, пробуждение чуткости к человеческому в себе. Воспитание таких детей требует длительной индивидуальной работы. Здесь надо так­же найти общность духовных интересов, чтобы увидеть дорожку к детскому сердцу. Чаще всего основой этой общности у меня явля­ется книга. Книгой и разговором о книге я открываю ребенку глаза и сердце на добро и зло, добиваюсь того, что он восхищается добром и презирает зло.

Как бы ни было поражено детское сердце уродством домашней атмосферы, в нем теплится искра сопереживания, и чем меньше ребенок, тем больше в нем способность сопереживать. В первый класс пришел Валерий Г. — бездушный, бессердечный, жестокий — таким сделала его семейная атмосфера циничного презрения ко всему чистому и святому, что есть в человеке. Я пробудил у маль­чика интерес к книге. Мы прочитали с ним рассказ Г. Сенкевича «Янко-музыкант». Яркие картины борьбы добра и зла потрясли ре­бенка. Читая рассказ, я наблюдал, как мальчик мысленно вступает в поединок с жестокостью и произволом. Валерий сердцем почув­ствовал, что в жизни есть вещи для человека несравненно более дорогие, чем присвоение материальных ценностей, выгода. Это — радость творить добро для людей. Одну за другой читали мы книж­ки о человеческом благородстве, потом он стал читать сам. Я с радостью видел, как атмосфера домашней жадности, обмана, ци­ничного унижения человеческой красоты становится для мальчика чужой. Он нашел радость в отдаче тепла своего сердца другим лю­дям. Уже в четвертом классе мальчик стал вожатым группы октяб­рят. Для него подлинным счастьем стало давать счастье детворе. Где-то в лесу он нашел ручеек, вытекающий из родника. Привел к ручейку детей и вместе с ними сделал тут игрушку — водяную мель­ницу. Построил для детей шалаш.

В первые недели пребывания Валерия в школе, когда я встре­чался глазами с его взглядом — лицемерным, равнодушным к горю людскому, в моей душе поднималось глухое возмущение против тех, кто искалечил детское сердце. Я ненавидел зло и боялся, что возненавижу мальчика. А теперь в глазах Валерия сияло человечес­кое благородство. Вот он увлеченно рассказывает о водяной мель­нице в глубине леса, о том, что будущей зимой думает построить тут со своими мальчишками маленькую ветроэлектростанцию: пусть возле кормушки для лесных птиц загорится маленькая лампочка, пусть свет привлекает пернатых друзей. Да, это уже были совсем не те глаза, какими глядел мальчик на мир пять лет назад. Эти глаза нельзя не любить.

Воспитание детей, сердце которых искалечено побоями, грубым окриком, бранью, требует не только бережности, чуткости, но и большой настойчивости. Миссия педагога состоит прежде всего в том, чтобы защитить ребенка от насилия над телом и душой. Я добиваюсь того, что отец перестает бить ребенка. Но во многих случаях побои и брань уже огрубили детское сердце, сделали его жестоким и глухим к добру. Тут сложнейшие инструменты педаго­гического искусства должны быть использованы для того, чтобы пробудить в детском сердце чуткость к тончайшим способам влия

ния на человеческую душу — прежде всего к красоте и к слову учителя. Я стремлюсь к тому, чтобы ребенок, искалеченный побоями и бранью, никогда не слышал крика, угрозы, никогда не ждал наказания.

Потом я начинаю пробуждать его сердце красотой. Лечение красотой — так можно назвать одну из граней моей педагогической системы. Об той грани не расскажешь в двух словах. Здесь надо характеризовать сложность и многогранность тонких духовных влияний на чувства, на сердце, а через сердце и на разум. Перед ребенком с огрубевшим, «толстокожим» сердцем я раскрываю красоту природы, музыки, живописи. Это требует времени и большого терпения. Иному ребенку приходится открывать глаза и на десятки картин природы, пока сердце его, образно говоря, не встрепенется, не ощутит оттенков красоты. Весною и летом, осенью и зимой я хожу с детьми в лес, в поле, в сад, в дубраву, на луг - слушать музыку природы. Это один из самых действенных способов лечения красотой. Пробуждая сердце, красота будто открывает ее сокровеннейшие уголки, и они становятся чуткими к слову учителя.

Важным способом защитного воспитания детей, искалеченных побоями и бранью взрослых, является забота о живых существах, цветах, растениях — обо всем живом и красивом. Специально для этих детей у нас есть больница для зверюшек, птичьи кормушки. Дети, у которых надо пробудить чуткость сердца, ухаживают за подобранными в холодную зимнюю пору птицами, зайчатами, ежиками... Этих детей мы также ведем на колхозную животноводческую ферму, где они ухаживают за маленькими ягнятами и телятами.

Очень большого внимания и педагогического такта требует защита детей, избалованных ничем не ограниченной свободой самовыражения, от произвола родителей, — ибо только произволом можно назвать удовлетворение детских капризов, жизнь по принципу «мне все дозволено». Не надо пытаться сразу, с первого дня сломить волю такого ребенка. В воспитании таких детей я придер­живаюсь принципа столкновения желаний, интересов. Я до­биваюсь того, чтобы ребенок, избалованный произволом родите­лей, понял: мои желания, мои интересы, вполне законные и моти­вированные, сталкиваются с такими же законными желаниями и интересами других людей. Мне хочется удовлетворить свое жела­ние, но и другому человеку хочется удовлетворить свое желание, которое противоречит моему. Я убеждаю ребенка: если ты и тот человек, с желанием которого столкнулось твое желание, будете действовать только в своих собственных интересах, жизнь превра­тится в ад, человек опустится до уровня пещерного дикаря. Такая «свобода» будет приносить только несчастье, страдания. Следова­тельно, чтобы пользоваться благами подлинной свободы, надо уре­зать свободу своего самовыражения, ограничивать свои желания, помнить, что принцип «мне все дозволено» — это звериный закон дикарей и хулиганов.

А чтобы ребенок все это осмыслил, он должен на собственном опыте убедиться, что без ограничения свободы самовыражения, без умения урезывать желания не может быть настоящей свободы. Очень важно уметь создавать такие ситуации, в которых сталкиваются же­лания и интересы. Класс, например, идет в интересный поход в лес, но в школе существует строгий порядок: ежедневно один уче­ник от каждого класса включается в бригаду самообслуживания, которая работает и в столовой, и во дворе, и в теплице. Попробуй нарушить школьный порядок, и на тебя обрушится гнев коллекти­ва. Десятки таких уроков — и самый избалованный ребенок начи­нает понимать, что он живет не на необитаемом острове, а среди людей.

У Д.И. Писарева есть интересная мысль: «Человеческая природа до такой степени богата, сильна и эластична, что она может сохра­нить свою свежесть и свою красоту посреди самого гнетущего без­образия окружающей обстановки».

Конечно, эти богатства, сила, эластичность не возникают сами собой, не даются ребенку природой, как некий иммунитет против нежелательных влияний. Их надо создавать, выращивать, утверж­дать. А для этого необходимо защищать богатства человеческой при­роды в детской душе. Чтобы защитить ребенка от зла, преодолеть его и утвердить добро, надо видеть, понимать прошлое и представ­лять будущее ребенка, четко наметить перед собой идеал воспита­ния. Надо любить в ребенке все человеческое, чистое, благородное.

Радянсъка школа, 1967, №7

страница 1


скачать

Другие похожие работы: